greentown2020 (greentown2020) wrote,
greentown2020
greentown2020

Categories:

Человек и город. Кем и как создается городская среда? Часть 1.

   Фонд Егора Гайдара при информационной поддержке “Ъ” запускает курс лекционного проекта «В городе жить», посвященный проблемам современных постсоветских городов.
В рамках лекции «Человек и город. Кем и как создается городская среда?» были затронуты вопросы о том, какими факторами определяется политика в сфере городской среды и почему власти ее разнообразию предпочитают быстроокупаемое строительство высотных, не особо дорогих домов и торговых центров.
Первую лекцию цикла прочел президент компании Habidatum и бывший декан Высшей школы урбанистики НИУ ВШЭ Алексей Новиков.
Прежде чем я перейду к содержанию самой лекции, я хотел бы сказать несколько слов о том, каким образом я вижу тему городской среды. Поскольку и мое образование, и мой профессиональный путь прямо не свидетельствуют о том, что я в принципе могу как-то в этом разбираться.
   картинка источник  Алма-Атинский Арбат. Алма-Ата. Казахстан.

   Я окончил географический факультет МГУ по специальности «страноведение». Я — американист, и внутри американистики я занимался американскими городами и американским федерализмом, местным самоуправлением. Надо сказать, что в начале 1980-х географический факультет МГУ был одним из тех мест, в которых полным ходом развивалась теория городской среды, и тут она возникла гораздо раньше, чем в архитектурном сообществе.
   
  Нам читали курс геоурбанистики — его автором был Георгий Михайлович Лапо, и так или иначе значительная часть нашего образования была связана с городами и комплексным представлением о том, что это такое. В то же время я очень много общался с архитекторами, следил за тем, что происходило в Сенежской студии, и с огромным интересом читал о НЭР — новом элементе расселения. Наука о расселении — экистика в терминологии Константиноса Доксиадиса — и была той самой темой, которая захватывала меня в отношении и американских, и российских и советских городов.
В то время отправиться путешествовать по США было невозможно, поэтому значительную часть полевых исследований городов мы делали вместе со студентами на практиках. Мы ходили в главные архитектурно-планировочные управления разных советских городов, и, собственно говоря, это был первый опыт знакомства не только с теориями городской среды, но и с самой городской средой и ее управлением. Однажды мы сидели на берегу залива в городе Таллин, и у нас была задача каким-то образом описать Таллин как полноценную городскую среду. Сидели мы втроем со знаменитым американистом, моим учителем Леонидом Смирнягиным и замечательным эстонским географом, занимавшимся математическими методами в географии. Тогда я впервые услышал о какой-то толковой концепции городской среды и о том, каким образом она может быть описана — не только словами, на интуиции, с помощью всяких «как бы», «где-то», «что-то», а более или менее научным способом, в том числе с помощью математического моделирования. После этого мне показалось, что само по себе математическое моделирование среды — это очень интересно. Я занялся математикой, отдал этому три года и затем вернулся обратно в содержательную плоскость.
   В конце 1980-х годов произошло важное событие, которое стало абсолютно поворотным для меня. Вышел двухтомник «Городская среда». В нем приняли участие и географы Борис Родоман и Владимир Каганский, и первый декан Высшей школы урбанистики Александр Высоковский, и Леонид Коган, и один из самых, на мой взгляд, талантливых архитекторов Александр Раппапорт. Тогда он уже, по-моему, эмигрировал и работал на Би-би-си. Его статья называлась «К эстетике тоталитарных сред». Вот она и сформировала мое отношение к тому, как надо изучать городскую среду. В этой статье Раппапорт, по сути дела, показывал, что советская городская застройка есть продукт тоталитарного режима, авторитарного взгляда на среду. Что в принципе было абсолютно неудивительно, но он разбирал это с помощью представления о культах — культ количества, культ анонимности, культ секретности и так далее. И вся эта планировка вдруг ожила, среда стала понятна. Но для меня гораздо более интересным был именно его подход. Раппапорт, подобно Шарлю Луи Монтескье, который описал в своей замечательной книге «О духе законов» теорию зависимости типа политического управления от размера территории, сделал обратный ход. Он показал, как тип политического правления управляет морфологией территории и каким образом в ней отражаются все эти качества.
С этого момента занятие городской средой стало для меня большим интеллектуальным вызовом, и я окунулся в изучение местного самоуправления. Попытался понять, а как будет выглядеть среда, если, например, тоталитарного режима не будет. Рассыплется ли она, будет ли она бесконечным множеством вариантов, или у нее будут какие-то другие возможности. Тогда была возможность примкнуть к группе, которая разрабатывала закон о местном самоуправлении для России в целом. Мы обсуждали множество интересных вещей. Например, может ли Москва позволить себе такого же качества муниципальное местное самоуправление, как небольшие города. В частности, к вопросам местного значения относится установка тарифов для жилищно-коммунального хозяйства — воды, канализации и так далее. Может ли, например, отдельный район Москвы заниматься установкой тарифов, или все-таки это должна быть функция большого единого города. Тогда возникла идея, что само местное самоуправление есть не просто фрагментация пространства, оно работает только тогда, когда есть межмуниципальное сотрудничество. Возникли целые теории межмуниципального сотрудничества. Тогда же пригодился американский опыт.
Так получилось, что большая часть моей профессиональной карьеры складывалась уже в сфере экономики и финансов. Сначала я стал заниматься проектами финансирования инфраструктуры в одной из американских компаний, которая оказывала помощь российским городам. Потом эта компания основала фонд «Институт экономики города», где мы занимались финансовым обсчетом проектов строительства мостов, дорог, общественных пространств и так далее. Взгляд с точки зрения финансовых инструментов стал следующей поворотной точкой в моем представлении о городской среде. В основном это были долговые инструменты, потому что, если вы строите мост, вам нужны огромные деньги, которых у вас в бюджете нет и которые вы занимаете. В этот момент я начал понимать, что городская среда — это не только пространственный, но еще и временной феномен. Причем временной означает очень продолжительное время — 15, 20, 50, может быть, даже 100 лет. В России же с точки зрения финансовых инструментов тогда был горизонт максимум в год. Но в целом по миру такие заемные средства на строительство крупных инфраструктурных объектов обычно отдаются в течение нескольких десятков лет. Так финансисты-экономисты умеют увидеть под всем этим инфраструктурным объемом путь развития самой экономики.
Но мне интереснее всего было, а где, собственно, достигается оптимум. Сейчас, когда мы обсуждаем и программу реновации, и программу благоустройства в Москве, понятно, что спектр недовольства очень широк и значительная часть этого спектра справедлива. Но огромную роль в этом спектре недовольства играет наше непонимание того оптимума, к которому эта система стремится, возможно, через 10–15 лет. Как население города мы в любом случае являемся меньшинством, поскольку значительная часть инфраструктурных объектов делается на многие десятки лет, и люди, которые еще не родились и не приехали в этот город, имеют такое же право на эту инфраструктуру, как и мы. Мы же решаем проблему исходя из нашего пространственного и коммерческого поведения, из наших жизненных стратегий. Тут и возникает противоречие, которое в конечном счете иногда даже выливается в конфликты. Вот это понимание времени как важнейшей составляющей городской среды для меня сложилось именно тогда, когда я занялся финансово-экономическим консультированием.
    Дальше меня занесло уже в исключительно финансовую сфер — биржевую торговлю и финансовые трансакции. Казалось бы, какое отношение это (биржевая торговля и финансовые трансакции.— “Ъ”) имеет к городу и к городской среде? Тем не менее, как оказалось, имеет. В какой-то момент, когда мы анализировали потоки на финансовых биржах, я столкнулся с компанией под названием Panopticon (лат. всевидящий.— “Ъ”). Эта компания визуализировала большие данные. 75% мировой торговли валютами и акциями происходит с помощью роботов-алгоритмов, которые торгуют ценными бумагами за миллисекунды. Обычные трейдеры не в состоянии с этим конкурировать, и для того, чтобы люди вообще понимали, что происходит на рынке, компания Panopticon изобрела интересный способ визуализации. Безумное количество трансакций отражалось в очень понятных диаграммах и графиках, которые жили своей жизнью, и было понятно, куда что движется. В этот момент мне пришла в голову мысль: а что собственно происходит с аналитикой данных в городе. На эту мысль навела, в частности, статья компании Panopticon со ссылкой на лабораторию Senseabal City Lab в MIT, которая в тот момент экспериментировала с данными мобильных телефонов, изучая, каким образом их можно картировать, что они показывают в городе и так далее. Дальше демонстрации этого, собственно говоря, не пошло, тем не менее мы с моей коллегой Катей Серовой решили, что это как раз то, что будет ужасно интересно именно для урбанистики, для городского планирования,— и создали компанию Habidatum. С тех пор, несмотря на замечательные три года отвлечения на Высшую школу урбанистики, эта компания занимается анализом городской среды, городских паттернов, городской мобильности, городского поведения через большие данные. И это была четвертая поворотная точка. Исходя из этих четырех оснований я и буду рассказывать о том, как создается городская среда и какие в ней есть проблемы.
    Главная драма, которая разворачивается сейчас в России, как мне кажется, это драма между пониманием среды как комфорта и пониманием среды как капитала. После советской тоталитарной модели управления и сложившейся системы расселения и планировки городов набирает обороты новая концепция. Это концепция комфорта городской среды. Именно комфорта. И, как мне кажется, эта категория комфорта исключительно потребительская. Она лежит в основании политики «надо сделать людям красиво, хорошо, удобно». И это все правильно. В этом нет никаких сомнений. Но если мы сравним эту концепцию с теми основаниями, на которых держится городская политика, например, в США или Европе, то мы увидим, что она вторична. А первична концепция городской среды как капитала. И когда европейцы или американцы задают себе вопрос, чего, собственно, они хотят достичь той или иной политикой, то главное — это максимизация ренты с определенного участка земли в городе.
Может показаться, что это дикая капиталистическая модель, которая скорее может уничтожить города, нежели принести им пользу. Но оказывается, что это совершенно не так. Оказывается, что в этом месте комфорт и рента соединяются и максимальная рента может быть принесена с одного квадратного метра или квадратного фута земли именно тогда, когда достигается определенный уровень комфорта населения. Речь идет именно о территории, а не о квадратном метре офисного коммерческого пространства или жилья. Поэтому на Западе драма между пониманием того, что такое удобство, и пониманием того, что такое рента, отсутствует. Там они соединяются. У нас же, как мне кажется, эта вторая часть пока не появилась. Вся рента, которую современный строительный комплекс может снять с территории, в основном касается квадратных метров жилья, в меньшей степени квадратных метров офисных пространств и практически совсем не касается так называемой третьей функции. Вернее, эта функция воспринимается как нечто предписанное, нормативное, и иногда для нее выделяют первые этажи. Но эти первые этажи абсолютно не работают в микрорайонном типе застройки, они будут пустовать. Потому что микрорайонный тип застройки распыляет, а не собирает пешеходные потоки. Но главное, что эти деньги идут не в строительный комплекс, а в местные и федеральные налоги. И это явно не то, что интересно основным агентам экономического развития.
Второй момент — это собственно благоустройство и местное самоуправление. Само по себе благоустройство — в английском есть слово beautification — выглядит как работа с тротуарами, краской, плиткой и так далее. Но то благоустройство, которое подразумевает прежде всего создание среды для оптимальных потоков и учитывает, как ведет себя человек в течение времени, остается за бортом. И, к сожалению, за бортом оно осталось и во многих проектах современного благоустройства Москвы.
   Третий важный момент — это то, на что намекал еще Раппапорт. Среда — это не только физическое пространство, но и договор между людьми как формальный, так и неформальный. Эта вторая часть договора, естественно, у нас не работает. Вы сами знаете, что, даже когда у нас есть права, ими трудно воспользоваться. По опросам, лишь 5% правообладателей заинтересованы в том, чтобы определять судьбу участков вокруг дома в Москве. Опять же жилье — это элемент нашей субкультуры, оно воспринимается в значительной степени как укрытие и в гораздо меньшей степени как капитал, под который можно занять деньги. Скорее оно воспринимается как капитал инвестиционного порядка — сначала инвестируем, потом сдаем. Но как капитал собственный, который создает среду для жизни и выращивает качество жизни, жилье воспринимается в значительно меньшей степени.
    Наконец мы мыслим как бы объектами. У нас даже в индустриальной экономике слово «компания» воспринимается в основном как конгломерат производственных фондов, а не как договор. При том что изначально слово «компания» — это как раз договор между акционерами. Та же самая история со зданиями. Здание — это здание как таковое, а не услуга, которая с помощью этого здания оказывается. Мы видим, как стремительными шагами изменяется концепция управления офисными пространствами в США и в Европе, как возникает совершенно новое представление о том, что такое офис. По данным компании British Land, через 15 лет основной статьей дохода собственников коммерческой, в частности, офисной недвижимости будут, как ни странно, данные — продажи данных об арендаторах. Второй статьей дохода будет продажа электричества, поскольку офисные дома будут в гораздо большей степени генерировать электричество, чем потреблять. Третьей статьей дохода будет услуга по тому, что они называют occupy experience, то есть они будут предоставлять компаниям услугу по организации офисного пространства, в том числе услугу по снижению расходов на занимаемые площади. И только четвертой статьей по доле дохода стоит бизнес по сдаче самого пространства. Все уходит в сферу услуг. То есть транспортная услуга — это услуга по созданию инфраструктуры доступности, а не по предоставлению подвижного состава и мощению дорог.
В связи с этим меняются все категории в городе, например, для городского управляющего. Пенсионер как таковой в классическом понимании этого слова не существует. Существуют лица с ограниченными возможностями, в категорию которых попадают и дети, и больные люди, и пенсионеры. То есть индустриальная бюрократическая классификация абсолютно не работает для классического современного городского управления. В результате мы видим, что вся морфология города, фонды, здания становятся частью услуги. Они и есть эта услуга. И этот взгляд радикально меняет представления о том, как это должно финансироваться, какие существуют ключевые индикаторы успеха и так далее.
В современном мире муниципальная экономика незаметно начинает играть ведущую роль. По статистике в 40 мегарегионах мира живет 18% населения и создается 2/3 мирового ВВП. Казалось бы, что такого? Ну, создается 2/3 мирового ВВП. Но муниципальное регулирование — различного рода регламенты, зонирование, правила землепользования и застройки и так далее — отвечают, по разным оценкам, за 5–13% мирового ВВП. Но пусть даже это 5%, получается, что 5% российского ВВП — это российское ЖКХ. Огромные объемы ценностей и денежные потоки. Соответственно, в США это порядка 10–12%. То есть если вы отмените систему регулирования городского пространства, то тот объем, который она сдерживает, равен примерно 12% мирового валового продукта. Это не значит, что ее нужно отменить и что, когда она перестанет сдерживать этот объем, он взорвется и все станет гораздо лучше. Как раз наоборот. Потому что в этом случае нарушится баланс, и сама ценность городской среды упадет. Но те объемы потоков, которые она сдерживает, вот такого уровня. Если мы возьмем, например, городские инфраструктурные компании, то один московский водоканал по длине своих сетей превосходит все системы нефтепроводов крупнейших европейских стран — Великобритании, Германии, Франции и Голландии вместе взятых.
 Если мы говорим о том, каким образом на эту экономику воздействует программа благоустройства, здесь надо сказать, что сама идея заниматься в Москве благоустройством, а не привлечением сюда промышленных предприятий, абсолютно правильная. Потому что инвестиции в городскую среду, во-первых, намного выгоднее, а во-вторых, создают основу муниципальной экономики, о чем я скажу чуть позже. Опять же, по оценкам Economist Intelligent Unit, инвестиции в благоустройство увеличивают цену квадратного метра в 8–15 раз. Конечно, для потребителя это может быть некоторой проблемой, но в соотношении с экономическим потенциалом страны, если экономика страны в этом случае развивается, это может и не быть проблемой. Так или иначе, но в Европе цена на недвижимость увеличивается в 8–15 раз в районах, которые проходят через такую регенерацию, реновацию и становятся новыми центрами смешанного землепользования, жилья, занятости и так далее. В этом есть некоторая глобальная тенденция, которая начинает уходить от оценки потоковых показателей типа валового внутреннего продукта к оценке балансовых показателей национального богатства.
Всемирный банк давно рассчитывает национальное богатство как параметр и сравнивает страны. Например, если вы сравните Австрию и Финляндию, которые по ВВП на душу населения примерно одинаковы, вы обнаружите, что национальное богатство Австрии в два раза больше, чем Финляндии. Она богаче за счет городской среды, жилого фонда, культурных ценностей и так далее. В эту оценку входит все. Таким образом в макроэкономике происходит смещение в способах расчета эффективности экономики от потока, который создает страна, к оценке того богатства, которое она создает.
 Еще в бытность президентом Франции Никола Саркози создал группу, которая называлась Beyond GDP — за пределами валового продукта. Ее возглавил Джозеф Стиглиц, который в какой-то момент был главным экономистом Всемирного банка, а потом стал лауреатом Нобелевской премии. В его группе была разработана целая система счетов, которая позволяла увидеть разницу именно в национальном богатстве и благосостоянии. Саркози был крайне недоволен теми таблицами, которые ему принесли, потому что они показывали, что Франция по многим параметрам отстает от США. Что на поверку не так, потому что по благосостоянию населения Франция не отстает от США, а по состоянию среды даже в значительной степени превосходит. В особенности в городах. Поэтому Саркози попросил создать такую систему, и она начала тестироваться именно на городах. Там масса интересных расчетов и идей, например, как учесть труд неработающих людей, которые добровольно трудятся и ухаживают за средой, как понять тот ущерб, который наносят экономике простои в пробках, и так далее. Города становятся своего рода лабораторией, что зафиксировано и в макроэкономическом анализе.
Наконец, развитие сервисного подхода в муниципальной экономике — то, о чем я говорил,— это, по сути, отказ от взгляда на город как на сборище фондов, зданий, инфраструктурных объектов и попытка представить его и среду как средство достижения определенных целей в жизни человека, например, доступности.
  По поводу пространств и городской среды как общественного договора. Все-таки история Европы в гораздо большей степени дала возможности для создания того представления об общественном пространстве, которое сейчас там существует,— что это договор и что это пространство, которое является симбиозом местного общественного самоуправления и, собственно, самой физической среды. Существует очень приятная легенда о том, что общественное пространство как договор в истории Европы возникло в момент испытания братьями Монгольфьер своих воздушных шаров. Во время второго запуска в Версале собралась толпа. В центре — королевское семейство, затем всякие вельможи, послы и так далее, а по краям — плебс, обычные горожане, солдаты и так далее. И то чудо, которое внезапно произошло,— шар с курицей и козой в корзине полетел по ветру,— настолько всех удивило, что люди побежали за ним, и в этот момент все смешались — короли, охрана, вельможи, послы. Так фактически было зафиксировано, что, во-первых, есть чудо, которое доступно всем, и из него невозможно никого исключить, а во-вторых, все находятся в равном положении по отношению к нему. От этого берет начало теория общественного блага и теория общественного пространства как общественного блага. В этом смысле общественное пространство становится местом, где сообщество себя как-то организует, а физические параметры этого пространства уже выходят на второй план.
   Одна из идей, которая возникает, когда начинаешь думать, а где собственно стык городского пространства, его морфологии и местного сообщества,— это идея о том, что планировка для города подобна ирригации для сельскохозяйственной земли. От одного росчерка пера архитектора зависят миллиарды рублей. Реально! Либо в одну сторону, либо в другую. И в архитектурных вузах, как правило, этому не учат, потому что это сложно уловить, параметризовать и описать. Но сейчас появилось много очень интересных моделей, которые показывают зависимость потоков — пешеходных, транспортных — от самой структуры, от морфологии этой планировки. И совершенно понятно, что морфология типичного советского микрорайона, будь то пятиэтажки или, что еще хуже, современные микрорайоны с башнями, не просто уменьшает ту ренту, которую можно снять с этой территории, она уменьшает ценность этой территории, она уводит ее в минус. То есть она фактически висит огромным бременем на экономике города и на экономике страны.
   У нас есть много разных сравнительных макроэкономических данных по России и по другим странам, и в России доля малого и среднего бизнеса в валовом продукте составляет порядка 20%. В Польше — 45%, в Японии — 69%, в США — порядка 65%, и примерно вокруг 55–60% крутится эта цифра в европейских странах. По занятости малый и средний бизнес, например, в США — 75%, то есть 75% занятых — это малый и средний бизнес. Что такое малый и средний бизнес? Это парикмахерские, рестораны, предприятия городского обслуживания. Каким образом этот малый и средний бизнес может прийти в микрорайон, если тот распыляет поток и если у этого малого и среднего бизнеса вообще нет посетителей? Потому что посетитель сел в автомобиль и уехал в торговый центр или сел в автобус или общественный транспорт и уехал в центр города. Ему так удобнее. Очевидно, что речь идет не просто о возвращении к квартальной планировке, а о возвращении тех типов планировки, которые создают продуктивные потоки и дают этому малому и среднему бизнесу там прижиться. Соответственно, удовлетворять повседневные нужды людей именно в том месте, где они находятся, будь это место работы или место жительства. Таким образом, если себе представить, что это действительно так — а это действительно так,— то сама планировка может лечить экономически.
   Этот подход был принят нами в проектах реновации, в которых компания Habidatum участвовала в качестве провайдера системы расчета качества планировки и ее экономической эффективности. Мы участвовали в трех группах, которые конкурировали друг с другом. Это группа во главе с компанией «Меганом» Юрия Григоряна, группа во главе с компанией MLA+ во главе с Маркусом Аппенцеллером и другие компании, к ним примыкающие, и группа во главе с компанией Zaha Hadid, которой, соответственно, руководит уже Патрик Шумахер. В каждой из этих групп был сделан такой расчет, и сама идея состояла в том, что мы формируем каркас, который создает потоки, и, соответственно, третья функция, а не жилье и не офисы, становится экономической основой среды. А дальше уже в гораздо более гибкой манере шла разработка того, где будет жилье, где офисы и так далее. Собственно, эта концепция лечения планировкой является, как мне кажется, тем местом, где встречаются две составляющие — сообщество и сама морфология города.
  Разумеется, здесь огромное количество вариантов, потому что алгоритм, которым мы пользуемся, показывает, что примерно одни и те же уровни эффективности самой ренты, которая может возникнуть в результате этой планировки, достигаются при помощи совершенно разных конфигураций. Но есть конфигурации запрещенные. Одна из них — это микрорайонный тип или тот тип, который был представлен при строительстве жилья в начале 60-х годов, пятиэтажек. Любопытно, что пятиэтажки были объявлены формой наиболее дешевого жилья для граждан СССР. В итоге это самая дорогая программа, которая вообще существовала в мире за все годы современного индустриального строительства жилья. Потому что тот объем упущенной выгоды, который она создала в результате этой планировки, трудно оценим. Он невероятный. И в данном случае, как мне кажется, одной перепланировкой можно решить значительную часть задач, связанных с экономическим ростом. Но лучше этого не делать, говорю я шепотом, потому что тогда уже будет государственное управление планировкой.
источник: kommersant.ru

окончание лекции - здесь
Tags: архитектор, город, городская среда, градостроительство, микрорайон, недвижимость, цитаты
Subscribe

promo greentown2020 february 15, 2017 09:00 11
Buy for 10 tokens
Город будущего в воображении современного человека - это 100 этажные небоскребы и прочие головоломные сооружения, вознесенные на километровую высоту. Но скорее всего, город будущего будет совсем другим. Вот посмотрите на этот уголок Сингапура. Эта обыкновенная уютная пешеходная улица - органичное…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments